Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
8(4722)782525
+79194316000
+79205688000
+79056703000
+79045301000
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Личный кабинет Карта сайта
Авторизация членов Клуба
№ карты
Фамилия
Пол Догерти - «Крестоносец. За Гроб Господень»

Пол Догерти - «Крестоносец. За Гроб Господень»

Пролог
Аббатство Мелроуз, Шотландия
День святого апостола Иакова, 25 июля 1314 г.

Regis Regum rectissimi prope est dies domini .
Святой Колумба. Dies Irae
 

Монах поднял голову, покрытую капюшоном, и бросил через сводчатое окно внимательный взгляд на буйную вересковую пустошь. Близилось время сбора урожая, но его работа здесь, в башне старинного и хорошо укрепленного феодального замка, куда вели каменные ступеньки, лишь только начиналась. Он медленно оглядел аккуратно сложенные в стопки фолианты, официальные документы, летописи, письма и меморандумы: все это было собрано в библиотеках ордена тамплиеров и привезено сюда летом 1314 года после Рождества Христова.
— Здесь все, что мы смогли стащить или купить, — пробормотала старуха, опираясь на палку и всматриваясь в небольшое окно, расположенное в нише. Она даже не сочла нужным обернуться. — Consummatum est . Брат Ансельм, вы слышали новость?
Молодой монах-цистерцианец кашлянул и кивнул головой. Он понял, зачем он здесь. Ему уже пришлось поклясться хранить тайну на Евангелии — большом фолианте в позолоченной кожаной обложке, прикрепленном цепочкой к подставке, возвышавшейся посреди комнаты.
— Девятнадцатого марта этого года, — прошептала старуха, — Жака де Моле, великого магистра Храма, а также Жоффруа де Шарне, командора Нормандии, привязали к столбам и сожгли ночью на костре на Иль-де-Франс. Они были невиновны… — Старуха подковыляла к брату Ансельму и улыбнулась. — Аббат освободил тебя от всех обязанностей, — продолжила она, наклонившись и по-девичьи ласково погладив его по гладкой юношеской щеке. А потом добавила, обведя рукой помещение: — Освободил, чтобы превратить все это в подобие мантии без единого шва. Ты должен создать летопись ордена тамплиеров — от начала и до конца. — Старуха схватила Ансельма за руку, и ее хватка оказалась на удивление сильной, несмотря на кажущуюся немощность. Светло-серые глаза неотрывно смотрели на молодого монаха.
— Ты — мой сродник, Бенедикт, в тебе течет священная кровь рода Пейен, основателей этого ордена.
— Как я должен это писать, domina? 
— Как летопись, — ответила женщина. Повернувшись, она подошла к аккуратно сложенным в стопку рукописям. — Пиши так, будто бы ты сам был участником всех этих событий. Будь как пророк Иезекииль в долине смерти: вдохни жизнь, кровь и плоть в эти высохшие кости.

Часть 1
Приходская церковь Сен-Нектер в Оверни
Канун Дня святого Игнатия Антиохийского, 16 октября 1096 г.

Dies irae et vindicatae tenebrarum et nebulae .
Святой Колумба. Dies Irae

Над темной стеной деревьев видели орлов, сошедшихся в поединке, в ночном небе различали копья, угрожающе направленные друг на друга, а над ними — скрещенные мечи. Яркие факелы из праздничных превратились в похоронные. Ветры высекали из туч молнии, и те нагоняли страх на людей своими пламенеющими зигзагами. В небесах появилось множество комет. Летом бывало невыносимо жарко, словно в печи, раскаленной добела. Зима приходила в ледяном саване. Присутствие сатаны угадывалось повсюду. В далекой и неизведанной части необъятного океана, называемой морем Мрака, где кишмя кишели чудовища, часто видели демонов, возникающих прямо из морских вод. Зловещие, свирепые соратники князя тьмы, они внушали всем парализующий страх и стали предзнаменованием того, что вскоре должно было произойти. Пришло время войны.
Слова, произнесенные в ноябре прошлого года святым отцом Папой Урбаном II, летели, словно разящие стрелы. Необходимо освободить Иерусалим от турок. Такова воля Божья. Мужчины, женщины и дети стали вооружаться и готовиться к войне. Они извлекли дырявые щиты с облезлой краской, дротики с загнутыми назад остриями, а также мечи, кинжалы и копья — все это было ржавым и потемневшим от времени. В селах и деревушках запылали кузнечные горны; тяжелые удары и постукивание разносились окрест до глубокой ночи. На закоптелых стенах кузниц прыгали отблески пламени, а люди, готовя к смертоносной жатве орудия войны, затачивали их и приводили в порядок. Они пригоняли лошадей и проверяли их копыта и зубы. По замерзшим лугам семенили вьючные малорослые лошадки, которых тоже осматривали, определяя их пригодность. Европейский мир вот-вот должен быть сдвинуться с места и отправиться в Иерусалим, дабы вырвать Святую Землю из турецких лап. Народы Европы спешили исполнить пророчества и знамения, ибо днем в небесах клубились тучи стального цвета, а по ночам они раскалывались от грохота и лязга невидимого оружия. В церквях звучали песнопения, а перед жутковатыми статуями многочисленных святых-заступников зажигались свечи и вощеные фитили. Пели монотонным речитативом «Пресвятая Богородица», «Отче наш» и «Господу слава». Отпускались грехи и налагались епитимьи. Мужчины, женщины и дети, простершись ниц в стылых нефах, брали в руки крест и припадали к напольным каменным плитам, покрытым холодной росой, а сверху, с алтарной перегородки, взирало на них вырезанное из дерева лицо Спасителя, принявшего за них мученическую смерть.
Крупные землевладельцы закладывали свое имущество, завещали доходы Церкви, затем испрашивали отпущение грехов и брали деньги у монахов-бенедиктинцев, чтобы перековать свои орала и серпы на мечи и копья. Отцы семейств клялись в верности своим женам и в преданности родственникам, а потом писали завещания и составляли распоряжения на случай смерти. Иерусалим зовет! Христова вотчина манит! Воинство Господа должно вырвать ее из турецких лап. Deus vult!  Этот клич прозвучал как сигнал походной трубы и отозвался во всех уголках страны франков. Да исполнится воля Божья! Однако крестоносцы мечтали также и о голубых морях, об огромных поместьях размером с летнее пастбище, о лошадях со снежно-белыми гривами, о мраморных портиках, о дорогих убранствах из камлота, дамаска и парчи. А еще они мечтали о драгоценных камнях величиной с голубиное яйцо, о теплых, залитых золотистым солнцем днях, вдали от холодного и сырого воздуха мрачных северных лесов с их неизменным покрывалом из густого тумана. Пожар чаяний и предчувствий прокатился по землям франков. Его пламя питалось не только верой, надеждой и благими помыслами, но и властными амбициями, алчностью и похотью. В эти последние дни должна была исполниться воля Божья. Говорили о неминуемом Апокалипсисе, о внезапном наступлении Судного Дня, который станет ловушкой для каждого. И никому не удастся его избежать!
Все неузнаваемо изменилось с осени прошлого года. Над полями, голыми и черными после уборки урожая, висела плотная туманная мгла. Серые стены Клермона стали обителью, влекущей к себе облаченных в рясы священнослужителей со сверкающими великолепием крестами, а также феодалов с развевающимися на ветру знаменами красного, золотисто-желтого и белоснежного цветов. Стоя на пурпурном помосте, клирик с курчавой бородой, ссутулившийся под тяжестью белой, украшенной золотом мантии, огласил слово Божье. Потом Папа Урбан II обратился к собравшимся с призывом от себя лично.

Элеонора отвязала полог. Парень, охранявший шатер, крепко спал возле самодельной жаровни. Элеонора разбудила его и дала ему несколько кусочков сыра, завернутых в полотняную тряпочку. Когда он ушел, она разожгла жаровню, навела порядок в шатре и стала ждать Имогену. Уже после того как ужин закончился, краем глаза Элеонора заметила, как та о чем-то оживленно беседует с Норбертом. Элеоноре вспомнились слова Имогены о евреях. Она села на сундук и, глядя, как сквозь полог в шатер пробирается завиток тумана, вспомнила о вопросе, который задал ей Готфрид. Почему она здесь? Чтобы снискать прощение за смерть своего пьяницы-мужа? Чтобы сбросить с себя чувство вины за его смерть, как и за смерть ее новорожденного сыночка, который стал ослепительно-яркой искоркой жизни, на мучительно короткий миг осветившей ее душу? Или она здесь из-за Гуго, любимого брата, который был ей и отцом и матерью? Только одна из этих причин привела ее сюда или все вместе? Не принимает ли она участие в том, о чем впоследствии ей придется пожалеть? Рассказы об Эмихо, Гийоме Плотнике и других открыли правду о варварской жестокости крестоносцев. Элеонора невольно содрогнулась при мысли о страшной судьбе, постигшей бедных евреев, но чем тогда она сама отличалась от жестоких убийц, расправившихся с ними? Все же Элеонора была уверена, что она — другая. Однако Гуго и Готфрид сообщили ей ранее, что раз они вышли к долинам Склавонии, то стычек не избежать, и им тоже придется убивать.
Элеонора сидела, уставившись на полог шатра. Ее беспокоили причины, побудившие Гуго и Готфрида стать крестоносцами. Да, они уже были крестоносцами в Иберии. Об их отваге ходили легенды. Наверняка они стремились к искуплению былых грехов, устав от стычек с соседями и рыцарских турниров, но, может, ими двигало нечто иное? Их стремление попасть в Иерусалим поначалу казалось понятным, но с тех пор как они покинули Овернь, у Элеоноры начало расти подозрение, что оба рыцаря вынашивали какие-то тайные планы. Сейчас — средина декабря 1096 года от Рождества Христова. Уже прошло больше года, как Урбан произнес свою речь в Клермоне. Да-да, это случилось больше года назад. Она и Гуго как раз были в Компьене, когда запыленные гонцы принесли известие. Особенно ей запомнился один из них. Откинув капюшон, он стоял в их продымленном зале и рассказывал о злокозненном турецком правителе Аль-Хакиме, который до основания разрушил церковь Гроба Господня и всячески оскорблял и унижал не только христиан, но и своих людей. Гуго отреагировал на эту новость очень бурно, однако, когда чуть позже появился монах Норберт, его поведение начало меняться и стало более трезвым и уравновешенным.
Элеонора прикусила губу и мысленно выругала себя. Раньше надо было думать! Зерна ее подозрений были посеяны год назад, но она проигнорировала их, увлекшись лихорадочными приготовлениями и поездкой на юг, в Овернь. Нежная дружба с Готфридом завязалась весьма кстати, но опять же — все было подчинено необходимости спешных приготовлений к походу. Да, и еще одно. Постоянным гостем у них стал Альберик, который часто встречался лишь с Гуго и Готфридом. Элеонора вспомнила, что она знала об этом приходском священнике. Вне всякого сомнения, это был загадочный человек, намного более образованный, чем обычно бывают сельские священники. Выяснилось, что они с Норбертом — старые друзья. Бенедиктинец казался человеком, который много путешествовал и много повидал на своем веку. А может, он — монах-расстрига? Может, его выгнали из монастыря за то, что он оказался смутьяном? Всех их объединяло желание попасть в Иерусалим, но что же так сблизило Гуго, Готфрида, Норберта и Альберика? Да, она была увлечена приготовлениями, но подспудно всегда чувствовала, что здесь что-то не так. Гуго стал вести более аскетический образ жизни, больше молиться и меньше обращать внимания на манящие взоры деревенских девушек и дам. Более того, с тех пор как они покинули Овернь, он ужесточил дисциплину в рядах «Бедных братьев», составил расписание дневных богослужений и правила, касающиеся собраний, одежды и даже питания. Но почему?
Несмотря на удивительную красоту гор, поход к границам Склавонии был утомительным и трудным путешествием по грязным дорогам. И у Элеоноры появилось множество свободного времени для раздумий, которые лишь усилили ее подозрения относительно тайных намерений брата и его друзей. Во многих отношениях Гуго напоминал ей героев рыцарских романов, упорно преследовавших какое-то таинственное и прекрасное видение. Как выяснилось, Гуго и Готфриду очень нравилась одна героическая поэма, которая называлась «Песнь о походе Карла Великого в Иерусалим». Гуго постоянно читал ее и перечитывал. Несколько раз Элеонора просила дать и ей почитать эту поэму. Гуго обещал, но потом всегда находил какой-то повод, чтобы не давать. Казалось, эта «Песнь», а также какие-то реликвии постоянно поглощали его внимание в те часы, когда он не занимался делами «Бедных братьев» и не принимал участия в советах, проводимых графом Раймундом. Список этих реликвий Элеонора обнаружила чисто случайно. Меморандум, написанный рукой графа Раймунда, ошибочно доставили в ее шатер, а не в шатер Гуго. Она спросила брата, что все это означает, но тот легкомысленно отмахнулся, сказав, что это был просто список священных предметов, с которым он хотел ознакомиться. Так много всяких загадок!
Задрожав от холода, Элеонора плотнее закуталась в шаль. Она чувствовала усталость, ее влекло к узкой кровати, стоявшей в углу шатра, однако она твердо решила раскрыть хотя бы одну тайну. Готовясь к завтрашнему отбытию, Элеонора собрала свои вещи, пожалев при этом, что взяла с собой так много ненужного. Каждый день она одевалась одинаково: льняная сорочка под накидкой из коричневой саржи, подпоясанной кожаным ремешком. Ее голову прикрывал глубокий капюшон, а на ногах были шерстяные чулки и сапоги из бычьей кожи. С собой она носила также короткий колющий меч в ножнах. На этом настоял Гуго. Элеонора уже заканчивала свои приготовления, когда к шатру подошла Имогена в сопровождении Бельтрана. Они шепотом попрощались, и Имогена, отодвинув полог, проскользнула внутрь. При ней, как всегда, был потрепанный кожаный мешок с драгоценным ларцом. Элеонора улыбнулась. Имогена кивнула и присела над жаровней. Элеонора усилием воли сбросила с себя усталость.
— Ты так резко отозвалась о евреях...
Имогена пожала плечами.
— Но ведь ты же сама придерживаешься, то есть придерживалась еврейской веры.
Имогена резко подняла голову; ее рот беззвучно открылся и закрылся.
— О, не беспокойся, — улыбнулась Элеонора. — Я не собираюсь угрожать тебе, но ты сама об этом рассказала, потому что разговариваешь во сне! В основном это сонное бормотание, однако однажды я услышала, как ты сказала «Шма Исроэль». Ты упомянула имя Рахиль, а иногда ты разговариваешь на языке, которого я не понимаю. — Элеонора подошла к Имогене и присела рядом с ней на корточки. — Пожалуйста, — попросила она. — Не притворяйся. Сейчас это ни к чему. С нами никого нет, и потому нет необходимости говорить то, что принято. Тебе не нужно меня бояться, я ничего плохого тебе не сделаю. Норберт знает?
Имогена кивнула, не сводя своих черных глаз с лица Элеоноры.
— Он знает так много, этот странствующий монах…

Часть 3
Родосто
День святого Исидора, 4 апреля 1096 г.

Dies quoque angustiae moeroris ac tristiae .
Святой Колумба. Dies Irae

— Осторожно, справа! — предостерегающе крикнул Гуго де Пейен хриплым голосом.
Элеонора, стоя между двумя повозками на высоких колесах, стерла с лица пот, перемешанный с пылью. Она подняла арбалет, а потом опустила его. Утренний туман сыграл скверную шутку с ее глазами, к тому же Элеонора, как и остальные ее попутчики, уже выбивалась из сил. Она пристально посмотрела вправо вдоль ряда повозок и самодельных баррикад, воздвигнутых командирами-провансальцами. Отсутствие их предводителя, Раймунда Тулузского, ощущалось очень сильно. Может, он смог бы выбрать более удобную оборонительную позицию. Защитная линия провансальцев, слегка изогнувшись подобно луку, растянулась между двумя рощицами. Позади них открывалась пустошь, спускавшаяся к ручью, возле которого изготовились конники. Элеонора взяла кожаный бурдюк и жадно отпила из него воды, забрызгав лицо, а затем передала его Имогене, которая сидела на корточках и пыталась зарядить арбалет, положив его на кусок рваной материи. Вдова, волосы которой были перехвачены тесемкой, улыбнулась в ответ, потом отпила воды. Поперхнувшись, она закашлялась и скороговоркой выругалась, проклиная насморк, а также боль в горле и ушах. Имогена еще долго ворчала, и Элеонора сочувственно похлопала ее по спине. За последние несколько недель, во время кошмарного перехода от Истры к побережью Далмации, они с Имогеной стали неразлучными подругами. Как отметила Элеонора в своей летописи, у них не было иного выбора, кроме как объединиться против опасностей, с которыми им приходилось сталкиваться. Порезав палец об острый край стрелы, Имогена снова выругалась, а потом размазала кровь из пальца по щеке.
— Это на тот случай, — сказала она, показывая на клубы пыли вдали, — если греки прорвут нашу оборону. Не станут же они насиловать уродин!
Элеонора с отчаянием посмотрела на безоблачное небо. Там парил стервятник, и она подумала, а не почувствовал ли он, что сейчас прольется кровь, ее кровь?
 С первыми признаками лета погода стала мягкой и теплой. По дороге Виа Игнатиа они дошли до греческого города Диррахия, а потом через северную Грецию попали сюда, в окрестности Родосто, находившегося всего в нескольких милях от Константинополя. Однако на этом их кошмары не закончились. Когда они шли через Македонию, Альберик отметил, что такую же дикую местность видел когда-то и Александр Македонский. Но Элеонору мало интересовала столь далекая история. Темные леса, быстрые реки, глубокие ущелья и пустынные луга, с которых угнали весь скот, имели отталкивающий и даже пугающий вид. Однако Македония, несмотря на свою мрачность, принесла им желанное облегчение после кошмарной дороги через Склавонию вдоль побережья Далмации. Это был жуткий, похожий на страшный сон переход, когда густой как полотно туман клубился вдоль скользкой дороги, усыпанной валунами и заваленной упавшими деревьями. По обе стороны дороги высились густые темные леса, а ветер, свистевший вдоль нее, был пронизывающим и острым как бритва. И ничего не было видно ни сзади, ни спереди, кроме этого тумана, похожего на плотную толпу привидений.
Имогена что-то сказала. Элеонора чувствовала себя слишком измученной, чтобы ответить. Она села, опершись спиной о повозку, и устремила взгляд на пустошь и на ручей, полноводный и бурлящий после весенних дождей.

Немедленно воспользовавшись своим богатством и известностью, он организовал собственный отряд, в котором преобладали жители трущоб. «Отряд нищих» кишел всяческими чудаками и сумасбродами, мошенниками и шутами, комедиантами и акробатами. Эти мужчины и женщины наивно надеялись, что Иерусалим — это где-то близко, за горой. Полное трудностей и лишений путешествие по Виа Игнатиа потрясло их и ожесточило. Как заметил отец Альберик, в «Отряде нищих» не знали других слов из святого писания, кроме как «живите днем сегодняшним и не беспокойтесь о дне завтрашнем, о том, что вы будете есть, пить и во что будете облачаться». Жан и его свора свято верили, что Господь обеспечит их всем необходимым, а если нет, то они охотно посодействуют ему в этом сами.
Жану помогали два командира, отвратительного вида верзилы, с гордостью носившие клички Горгулья и Бабуин. Они сплотили вокруг себя целую орду грабителей, и при подходе к городу Родосто «Отряд нищих» просто исчез. После четырехдневного отсутствия они вернулись, пригнав с собой коров, овец и кур. Кроме того, среди трофеев было свежее мясо, роскошные ковры, а также дорогая одежда и драгоценности. Они утверждали, что все это — дары благодарных местных жителей. Никто их особенно не расспрашивал, но Гуго вскользь заметил хриплым шепотом, что всем им вскоре придется дорого заплатить за то роскошное пиршество, которое им устроил Жан. Никто из командиров отрядов и вельмож не имел полномочий или соответствующего статуса, чтобы привлечь Жана к ответу. Более того, никто из них не смог устоять перед соблазнительным запахом свежеприготовленного мяса и прочей еды, сдобренной всяческими приправами.
Как истинный король карнавала, Жан пригласил на пиршество всех предводителей. Элеонора, Гуго и Готфрид тоже пришли, ибо желудки их требовали еды, а рты — сладкого вина и фруктов, которых тут было в изобилии. Этот банкет оказался разумным ходом. Графа Раймунда не было. И Жан, сыграв на голоде и отчаянии крестоносцев, всех их сделал своими сообщниками. При свете гудящих костров и ярких факелов подавались блюда со свежим жарким из уток, гусей, свиней и коров. Присутствующих развлекали комедианты и акробаты, а Жан потешал слушателей рассказом о том, как он когда-то одурачил толстого виноторговца и напыщенного канонника из Монпелье.
— Я заказал себе вина, — ревел он, сидя на стуле, похожем трон. — И сказал помощнику торговца, что расплачусь после его доставки. Он последовал за мной в собор. Я велел ему подождать снаружи, а сам подошел к канонику и заявил ему, что привез с собой на исповедь племянника, поскольку тот страдает непомерной алчностью и страстно любит деньги. Не соизволит ли каноник поговорить с ним и наставить на путь истинный, а за это принять в дар бочки с вином, которые я привез на телеге? Конечно же, каноник согласился. Он вышел со мной на улицу и увидел торговца, который стерег бочки с вином. Я сказал, чтобы он подождал, а сам подошел к парню и объяснил, что этот толстый богатый священник, который сейчас подзовет его к себе, оплатит счет за вино.
Рассказ Жана закончился взрывом смеха над тем замешательством, которое испытали как исповедующийся, так и отпускающий грехи. Первый требовал денег, а второй укорял его за чрезмерную жадность. В конце концов они выяснили, что к чему, но к тому времени Жан благополучно скрылся, прихватив с собой бочки с вином.
Элеонора сочла Жана лжецом и хвастуном, но невольно восхищалась его изобретательностью и хитростью. А Гуго и Готфрид, узрев подававшиеся яства и добро, добытое Жаном в его «фуражирской» отлучке, старались убедить себя в том, что все это досталось ему вполне законным способом. В конце концов, если император не желал снабжать их провиантом, то у крестоносцев не оставалось иного выбора, как добывать его самим. Когда Гуго и Готфрид услышали, как Горгулья и Бабуин бахвалятся, выставляя на всеобщее обозрение дорогие вещи и драгоценности, принесенные в лагерь, их беспокойство еще больше усилилось. Их опасения подтвердил Теодор, странствующий греческий наемник, присоединившийся к армии графа Раймунда и сдружившийся с «Бедными братьями». Теодор рассказал, что родился возле Смирны в греческо-норманнской семье. Он мастерски владел мечом и имел собственного боевого коня и вьючную лошадь. Был он среднего роста, с бородатым смуглым лицом. Теодор казался спокойным и вежливым и вскоре произвел на Гуго и Готфрида сильное впечатление тем, как много он знал о турках, греческой армии и местности, по которой передвигались крестоносцы. Он оказался также искусным воином и как-то раз позволил Гуго и Готфриду осмотреть свои необычные доспехи: камзол с внутренней кольчугой, под ним — широкий кожаный пояс с пластинками и латный воротник из такого же материала. Голову Теодора защищал остроконечный шлем. Прирожденный воин, Теодор воевал против болгар, турок и аланов. Он очень заинтриговал слушателей рассказами о турках, на территорию которых им вскоре предстояло вторгнуться. Теодор описывал их как быстрых и ловких воинов, безжалостных и жестоких, поднаторевших в стрельбе из лука на скаку, чем они не раз приводили в замешательство своих противников. Кроме того, он рассказал также о жесткой дисциплине, царящей в императорской армии, о ее тяжелой и легкой кавалерии, а также о хорошо обученной пехоте под командованием имперских гвардейцев. Армия Алексия была организована в турмы, численностью приблизительно три тысячи воинов каждый, которые в свою очередь подразделялись на восемь нумери, в каждом из которых насчитывалось около трехсот пятидесяти человек под командованием четко определенного количества офицеров и знаменосцев, руководствовавшихся своим собственным уставом. Византийская армия отличалась хорошо налаженным полевым снабжением, в ней имелись тяжелые осадные орудия, инженерные подразделения и медицинская служба. На Гуго такая военная организация произвела большое впечатление, и он немедленно начал вводить подобную дисциплину среди «Бедных братьев», которых насчитывалось около сотни. Он организовал их в подразделения по десять человек, назвав их конроями, и назначил командиров из рыцарей. Кроме того, он распределил хозяйственные и врачебные обязанности среди других участников похода, включая даже женщин и детей.
На устроенный Жаном банкет Теодор пришел поздно, но сразу же заговорил приглушенным голосом с Гуго на средиземноморском lingua franca. Гуго внимательно выслушал его, а потом шепотом передал Элеоноре, что, по мнению Теодора, люди Жана не просто собрали снедь и прочие подношения, а ограбили дома и усадьбы местной знати, то есть совершили преступление, которое греки не оставят безнаказанным. На следующее утро предсказания Теодора сбылись. Едва поднялось солнце, как в лагерь галопом прискакали разведчики и криками оповестили всех, что из утреннего тумана появилась колонна войск императора и уже разворачивается в боевой порядок. Сначала франкские командиры подумали, что это просто маневр, но когда они выехали на околицы Родосто, то путь им преградили войска императора. Виконт Беарнский вызвал Гуго и Готфрида на поспешный военный совет под сенью небольшой рощицы. Навстречу войскам были отправлены посланники, однако те отогнали их, выпустив град стрел. Греки явно намеревались вступить в сражение, и все, что могли сделать франки, это сидеть и ждать. Элеонора закрыла глаза и задремала. После вчерашнего ночного пиршества она уже не страдала от голода, но ей очень хотелось пить, ее клонило в сон, слегка подташнивало, а все суставы ныли. Ненадолго ей подумалось — а не правдивы ли слухи, которые ходят в последнее время по лагерю? Не совершили ли они ошибку? Может, не надо было отправляться в поход? И действительно ли они занимались богоугодным делом?

Не успела она вернуться к Имогене, которая спала под повозкой, как послышались громкие крики и стук копыт, заставившие ее подбежать к промежутку между повозками. Это вернулись Гуго и его попутчики. Одну из повозок оттащили в сторону, и сквозь образовавшийся проем галопом проскочили всадники в сопровождении какого-то высокопоставленного командира греческой армии. Он был в придворном костюме — длинной, разукрашенной позолотой мантии, наполовину закрывавшей его сапоги. С ним явился молодой слуга в зеленом одеянии. Их немедленно окружили виконт и его командиры, и началась оживленная беседа. Элеонора поспешила присоединиться к быстро прибывающей толпе. Вызвали Жана, предводитель «Отряда нищих», и переговоры продолжились. От присутствующих Элеонора узнала, что греки напали на них потому, что была разграблена усадьба одного вельможи, а его жену и двух дочерей сначала жестоко изнасиловали, а потом повесили на стропилах собственного дома. Слуге удалось бежать, но он запомнил, как выглядели грабители и насильники, и подозрение пало на отряд Жана. Греки предъявили ультиматум: преступники должны быть опознаны и показательно казнены, в противном случае атаки будут возобновлены. Жан попытался защитить своих людей, но виконт приказал ему повиноваться, иначе его изгонят из армии крестоносцев.
Вызвали и выстроили перед повозками весь «Отряд нищих». Послышались вызывающие выкрики «Тулуза, Тулуза!», но недовольных быстро утихомирили командиры виконта, вытащив из ножен мечи. После этого Гуго, выступавший посредником, поднялся в стременах и заявил, что изнасилования и убийства не имеют никакого отношения к их благородному делу.
— К тому же, — продолжил он, — если правосудие свершится, то греки снабдят нас припасами и обеспечат нам безопасный проход к великому городу.
Снова послышались недовольные крики, но настроение людей в толпе, которая все увеличивалась, начало меняться. Мальчик-слуга спешился и в сопровождении Гуго и Бельтрана прошелся вдоль выстроенного в шеренгу «Отряда нищих». Он опознал четырех человек. Они завопили, утверждая, что невиновны, но Гуго приказал вытащить их из строя. Взяв распятие, которое подал ему Альберик, слуга поклялся на нем, что говорит правду. Судьба четырех опознанных была решена. После этого возникла еще одна перепалка между виконтом и греком. Виконт указал на Гуго. Высокопоставленный посланец кивнул на знак согласия, поклонился и, развернув коня, ускакал прочь, сопровождаемый слугой.
Четырех преступников вытолкнули вперед и поставили на колени на землю, все еще усеянную трупами и обломками оружия. К ним подошел Альберик и, наклонившись, стал отпускать приговоренным грехи. Когда он дошел до третьего, снова появились греческие всадники. Они медленно подъехали поближе, чтобы наблюдать за происходящим. Альберик закончил отпускать грехи, после чего вперед выступил Гуго с корзиной в руке. Подобно крестьянину, убирающему урожай, он сильными ударами меча аккуратно обезглавил всех четверых, и их головы отскочили и покатились как мячи. Одно за другим тела казненных упали наземь, и из них фонтаном хлынула кровь. Элеонора отвернулась. Закончив свою страшную жатву, Гуго собрал головы в корзину и, подойдя к греческим всадникам, поставил ее на землю перед ними. Потом он вернулся, вытер меч об одежду одного из казненных и спрятал его в ножны. И после этого неспешным шагом пошел к толпе франков, которая за ним наблюдала.
С началом сумерек в лагерь стали прибывать мясо, хлеб, вино и спелые фрукты. Повозки с припасами сопровождали в лагерь наемники-туркополы в развевающихся небесно-голубых накидках, белых тюрбанах и с роговыми луками, прикрепленными к седлам. Эти подношения были встречены хмурыми взглядами, однако Гуго, совершенно невозмутимый после жестокой казни, пошел поговорить с офицером наемников, который любезно согласился продемонстрировать собравшимся искусство стрельбы из лука на скаку. Взяв Элеонору за руку, Гуго наблюдал, как всадник, подъехав к большому пню, стал кружить возле него, причем конь и всадник действовали слаженно, как одно целое. Животное прекрасно чувствовало всадника, и турок, пригнувшись в седле, всаживал стрелу за стрелой в обрубок дерева.
— Вот то, что нас ожидало, — шепотом объяснил Гуго Элеоноре, а потом поднял руку и поблагодарил офицера. — Вот это — настоящий враг, а не греческие женщины и девушки. Понимаешь, они же были еще маленькими детьми, а их подвергли истязаниям, а потом изнасиловали и повесили на глазах у матери, которую заставили на все это смотреть. Будь моя воля, я бы установил для этой неорганизованной толпы суровую дисциплину. Каждого, кто осмелится поднять руку на невинных людей, следует казнить — и только так. Греки не желают с нами воевать. Они видят в нас защиту против турок. Однако это еще не все. Я принес плохие вести. — Гуго скорчил недовольную гримасу. — Наши предводители перессорились в Константинополе. Они не могут решить, кто из них возглавит армию.
— Гуго, посмотри мне в глаза.
Он повиновался.
— Скажи мне, — спросила Элеонора, подступив к брату, — почему мы здесь? Чтобы навести порядок, создать братство людей или по какой-то иной причине?
Гуго медленно вытер свое потное, грязное лицо.
— Брат мой, я задала тебе вопрос, прямой вопрос, требующий честного ответа. Мы идем за тридевять земель в Иерусалим, однако я вижу, что мы делаем это не только ради освобождения Гроба Господня и всей Святой Земли. Ты, Готфрид, Альберик и Норберт — вы что-то скрываете, у вас есть какая-то тайна.
Гуго открыл было рот, собираясь ответить.
— Гуго, я знаю тебя как никто другой. Ты не умеешь лгать. Но иногда ты просто недоговариваешь, не говоришь всей правды! Как-то я просила тебя дать мне почитать поэму «Песнь о походе Карла Великого в Иерусалим». Но ты так и не дал мне ее. Что в ней такого особенного, Гуго?