Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
8(4722)782525
+79194316000
+79205688000
+79056703000
+79045301000
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Личный кабинет Карта сайта
Авторизация членов Клуба
№ карты
Фамилия

Санта Монтефиоре - «Соната незабудки»

Отрывок из книги

[1]

Когда сестры Гарнет вошли в клуб, присутствующие оторвались от своих чашек с китайским чаем и ячменных лепешек, чтобы проводить их взглядом. Девочки привыкли к тому, что на них смотрят, но если Одри всегда застенчиво опускала глаза, то Айла еще выше поднимала подбородок и пытливо разглядывала гостей, морща свой изящный носик. По мнению матери, такое внимание объяснялось тем, что их отец был очень влиятельным человеком — председателем Ассоциации промышленников, но Айла знала — причиной всему их густые волнистые волосы, спадающие до талии и искрящиеся, подобно высушенному на солнце сену, а также хрустально-чистые зеленые глаза.

Айла была на полтора года младше Одри. Упрямая и непослушная, она получила в дар от природы кожу цвета бледного меда и губы, легко складывавшиеся в лукавую улыбку, которая очаровывала людей, даже когда Айла не делала ничего, чтобы заслужить их внимание. Айла была немного ниже сестры, но казалась выше оттого, что слегка подпрыгивала при ходьбе и обладала чрезвычайной самоуверенностью, которая заставляла ее прямо держать спину и расправлять плечи. Она наслаждалась всеобщим вниманием. У местных жителей она переняла манеру плавно жестикулировать во время разговора, что не ускользало от людских глаз и вызывало восхищение.

Красота Одри была классической: прелестное лицо, задумчивый взгляд. Она обожала романтические повести и лирическую музыку. Она была мечтательной девушкой, способной часами сидеть в шезлонге в клубе, представляя себе мир, находящийся за пределами территории клана, к которому она принадлежала. Тот мир, где страстные и решительные мужчины танцевали со своими возлюбленными под звездами в облаках аромата жасмина на брусчатых улицах Палермо. Ей ужасно хотелось влюбиться, но мать полагала, что она слишком мала, чтобы впускать в свои мысли романтику. «Для любви у тебя впереди много времени, моя дорогая. Подожди, скоро придет твой черед, — говорила она, посмеиваясь над мечтательностью своей дочери. — Ты читаешь слишком много романов, в жизни все по-другому». Но Одри инстинктивно чувствовала, что мама не права. Она знала, что такое любовь, будто уже испытала ее в другой жизни, и душа девушки в тягостной ностальгии тосковала по ней.

[2]

Разница между двумя братьями поразила ее. Сесил был высокий и стройный, с правильными чертами лица, светлыми голубыми глазами и длинным аристократическим носом. Внешне он был полной противоположностью своему брату, чьи невыразительные глаза, казалось, заблудились в своем собственном мире. Темные каштановые волосы Сесила были аккуратно расчесаны на косой пробор и блестели, так же, как и его туфли. Он доверительно улыбнулся и наклонил голову, приветствуя девушек, тотчас же отметив красоту и грацию старшей сестры. Луис был ниже брата, черты его лица были неправильными, мягкими. Нечеткий изгиб губ говорил об изменчивом характере и глубокой чувствительности. Он не был красив, но улыбка с легким оттенком печали оживляла его лицо. Поймав его взгляд, Одри опешила при мысли, что в его глазах, таких же глубоких и затягивающих, как водоворот, можно утонуть. Ошеломленная, она быстро перевела взгляд на землю и тут заметила, что у него потертые туфли и из-под брюк торчат носки — один синий, а другой черный. Его длинные белые пальцы без конца двигались, будто касаясь клавиш воображаемого фортепиано. Когда она снова подняла глаза, то увидела, что он продолжает с любопытством смотреть на нее сквозь рыжеватую челку, которую даже не потрудился расчесать. К своему стыду, Одри ощутила, что обжигающе горячий ком подкатил к горлу. Сердце девушки учащенно забилось. Она отвернулась в надежде, что никто не заметил ее состояния. Луис не был красив, никто не назвал бы его очаровательным, но его взгляд лишил ее покоя. В нем таилась темная притягивающая сила, и инстинктивно Одри чувствовала, что должна ей сопротивляться, что бы ни случилось.

 

[3]

В ту ночь Одри лежала в постели и размышляла над страстной влюбленностью, которая внезапно изменила ее мир. Она не могла спать, но была слишком утомлена, чтобы читать. Она слышала далекие свистки полицейских, патрулирующих улицу. Теплый бриз проникал сквозь открытое окно, принося с собой запах апельсиновых деревьев и жасмина. Но ни сладкие ароматы сада, ни бодрящий свист не приносили желанного успокоения ее встревоженной душе. Было сыро и слишком жарко, чтобы выбрать удобное положение и просто лежать. Поэтому она сбросила одеяло и сквозь голубые тени босиком прошлепала по ступенькам к двери. И только очутившись в саду, она снова вдохнула полной грудью. Ступни были влажными от росы, такой прохладной и приятной. Шагая след в след их шагам по саду, Одри вспоминала тот краткий разговор с Луисом, который так взволновал ее. Она вызывала в памяти его непринужденную улыбку и далекий свет в глазах, задерживалась мыслями на его пугающей непредсказуемости и невероятной импульсивности. Он жил вне правил, которые придумали люди их круга, следовал своим желаниям, не думая о протоколе и этикете. Одри попала в плен очарования этого мужчины, чей необъяснимый шарм очень резко контрастировал с тем, что он говорил. Она не могла ни с кем сравнить его — он был единственным в своем роде. И хотя интуиция подсказывала, что увлекаться им опасно, Одри не могла сопротивляться вихрю эмоций. В Луисе было что-то устрашающе неизведанное, и в то же время до боли знакомое. Она чувствовала, что горит от страсти.

Когда Одри вернулась в постель, сладкий сон очень быстро пришел к ней, нежно окутав ее душу. В сумеречном свете своего воображения она танцевала с Луисом на старых брусчатых улицах Палермо. Их тела слились воедино. Сквозь платье она чувствовала жар его тела и теплоту дыхания, и они оба знали все па так хорошо, словно танцевали вместе всю свою жизнь.

 

[4]

Они оба почувствовали внутренний импульс, совсем как тогда, когда он впервые прикоснулся к ней. Одри жалела, что их руки разделял атлас ее перчаток. Прикосновение к его коже успокоило бы ее. Но жар его руки проник сквозь атлас и, пока он с достоинством вел ее по залу, стал подниматься вверх по руке к груди. Тело Одри горело подобно китайскому фонарю.

— Ты же не боишься меня, не так ли? — серьезно спросил он, уверенно прижимая Одри к себе.

Очарованная близостью его тела, девушка смогла только отрицательно покачать головой и улыбнуться. Запах его кожи коснулся ее ноздрей, заставляя мысли пылать и воскрешая запретные желания.

Они позволили музыке руководить своими телами, а сами молча продолжали преданно смотреть друг другу в глаза. Плавно кружа по залу, они не ведали о том всплеске восхищения и удивления, который пронзил всех собравшихся: никто не ожидал, что эксцентричный Луис Форрестер может танцевать с такой грацией. На какую-то долю секунды даже «крокодилицы» забыли о его неначищенных туфлях и пыльном фраке. Они были поражены красотой его лица и невероятным светом в глазах, который разгорался все ярче, повинуясь звукам музыки.

— Вот это да! — пробормотал полковник Блис, гоняя лед в пустом стакане. — Пусть он и не отличает один конец ружья от другого, но он чертовски красиво двигается. Кто бы мог подумать, молодой Луис будет танцевать на этом вечере!

Сесил ощутил острый приступ ревности, но потом вспомнил, что сам предложил Одри потанцевать с братом. Теперь он жалел об этом.

Одри не ощущала ничего, кроме руки Луиса на своей спине и близкой теплоты его груди. Она знала, что еще никогда не танцевала так хорошо. Они были единым целым, словно сотни лет танцевали вместе. По окончании танца Луис не стал дожидаться следующего — он молча увлек Одри за собой в тишину сада, где они наконец-то смогли остаться одни.

Полукруглый месяц улыбался влюбленным с чистого звездного неба. Воздух был влажным и тяжелым, напоенным сладким запахом мокрой травы и цветущих гардений. Луис не выпускал руку Одри из своей ладони. Он крепко держал ее, пока они не удалились от клуба настолько, что музыка стала казаться далеким легким мурлыканьем. Они вдвоем погрузились в волшебную тишину ночи. Луис остановился и взял обе ее руки.

— Я безумно влюблен в тебя, — сказал он, сжимая пальцы девушки, чтобы подчеркнуть важность своих слов. Затем опустил голову и тяжело вздохнул. — Я чувствую невероятный восторг, и в то же время глубокую печаль, как человек при виде прекрасного заката. И мне грустно.

Одри была глубоко тронута его откровенностью.

— Я тоже это чувствую, — ответила она.

— Грусть? — спросил он, внимательно глядя на нее.

— Нет, любовь, — сказала она, и к своему удивлению не зарделась, не задрожала, не начала заикаться.

С импульсивностью, заставившей Одри засмеяться, Луис заключил ее в объятия. Затем его губы коснулись мягкой кожи на шее девушки, и этот трепетный поцелуй разбудил в ее сердце пожар. Одри в свою очередь нежно положила руки ему на плечи.

— Знаешь, почему мне грустно? — прошептал он ей на ухо.

— Потому что все красивое навевает грустные мысли, — ответила она, закрывая глаза и опуская голову ему на грудь.

— Почему?

— Потому что мы не можем наслаждаться красотой вечно.

— Да, она преходяща, как радуга или закат. Все красивое исчезает. А еще потому, что она напоминает нам о том, откуда мы пришли, откуда происходят наши души, — прошептал он.

— Может быть.

— Ты веришь в Бога?

— Да, верю.

— И я верю. А в судьбу?

— Да.

— Я верю, что Господь создал нас друг для друга. Я верю, что сама судьба привела меня в Аргентину, к тебе.

Одри мягко засмеялась.

— Я знал это с той самой секунды, как увидел тебя. Это было как вспышка молнии — внезапно и неожиданно. Я думал о тебе все эти дни. Думал ежесекундно. Мое сердце томилось по тебе. Не знаю почему, но я чувствую, что ты — единственный человек, который понимает меня. Ты единственная, с кем я могу быть самим собой. Со всеми остальными я другой. У меня было много времени на раздумья, Одри, пока ты была в Уругвае. Мне было интересно, смотришь ли ты на небо и думаешь ли обо мне. Я старался не обращать особого внимания на свои чувства в надежде, что они исчезнут, но они только стали сильнее. Я впервые увидел тебя, и твое лицо всегда стоит у меня перед глазами. Будто бы ты создана для меня. Я старался гнать от себя эти мысли, ведь твой отец — мой босс, а я — не тот мужчина, которого он хотел бы видеть рядом со своей дочерью.

— Я знаю, — грустно вздохнула она. — Ты слишком импульсивен, часто во вред себе.

— Я не могу идти наперекор своему сердцу, Одри. Я пытался. Но я не могу, — объяснил он. — Когда мы разговаривали в тот вечер в твоем саду, я знал, что ты поняла меня. А когда мы сегодня танцевали вместе, я еще раз убедился в этом. Ты действительно понимаешь меня, правда, Одри?

— Да, я понимаю тебя, Луис, — ответила она тихо, осознавая, как важно для него быть понятым.

— Ты даже не представляешь, насколько мы похожи! Ты позволяешь себе мечтать о невозможном, и твое сердце слишком велико для твоего тела. О Одри, твое сердце такое же большое, как океан, а мое — как само небо! Я благодарю Бога за то, что встретил человека с сердцем достаточно большим, чтобы вместить мое.

У Одри от волнения перехватило дыхание.

— Ты говоришь так красиво, — прошептала она.

— Потому что рядом с тобой я ощущаю эту красоту. С тобой музыка в голове не изводит меня, потому что все мелодии создаются для тебя.

— Сначала я боялась тебя. Твой открытый взгляд, твоя смелость, импульсивность… А теперь они совершенно меня не пугают. Я хочу обвить руками твою шею и заботиться о тебе. Ты как редкий зверек, чудесный редкий лесной зверек, и я хочу оберегать тебя, любить тебя, присматривать за тобой.

— Ты сейчас говоришь самые прекрасные слова, — сказал он.

В глазах Луиса заблестели слезы, потому что никто прежде не заботился о нем. Родители всегда стыдились его, потому что он был не такой, как все, а Одри любила его именно за эту непохожесть. Он чувствовал себя маленькой лодкой в жестоком море, наконец-то нашедшей свою гавань. С Одри мир казался безопасным.

Когда до них донеслась музыка, парящая в воздухе вместе с запахом сосен и сырой травы, Луис крепче прижал ее к себе и начал двигаться в такт мелодии.

— О Одри, как мог я так долго жить без тебя?

Луис взял в ладони лицо девушки, которое казалось еще более бледным и более прекрасным в серебряном лунном свете, и мягко поцеловал ее лоб, глаза и, наконец, губы. Одри знала, что нельзя позволять целовать себя так скоро, но ей было все равно. Она закрыла глаза и позволила ему целовать себя так, как целовали влюбленные своих избранниц в романах, так, как целовал Эмму Леттон под сикоморовым деревом ее аргентинец. Беспокойства она не испытывала, только бесконечную грусть — грусть, которая возникает в душе при виде чего-то необыкновенно прекрасного. Она обвила руками его шею и отдалась своим чувствам, совсем как в то мгновение, когда они вместе играли на фортепиано. И все время, пока она обнимала его, мелодия, созданная Луисом специально для нее, снова и снова звучала в ее сознании, завораживая своим необъяснимым волшебством, прорывающимся сквозь ноты и оставляющим неизгладимый след в ее душе.

[5]

Одри невероятно долго не играла на фортепиано. Но сейчас она подняла крышку, села, выпрямив спину, на потертый обтянутый гобеленом стул. Слезы стекали сквозь ее длинные ресницы и дрожали на подбородке, прежде чем упасть на костяные клавиши, превращаясь в музыку душевной боли. Дав волю эмоциям, она вернулась к воспоминаниям о Луисе, извлекая их из самых потаенных уголков своего сознания, стряхнув с них пыль так, что его лицо стало настолько отчетливым, словно она видела его только вчера. Она вспоминала его рыжеватые волосы, всегда взъерошенные и не расчесанные, яркие голубые глаза, отсутствующий блуждающий взгляд, его легкую улыбку и полные губы, которые она сотни раз целовала, его длинные белые пальцы, нервно барабанящие по телу, словно перебирающие клавиши воображаемого фортепиано. Сердце плакало о нем с такой силой, что инструмент вздрагивал от ударов, в которых воплощалась боль ее израненной души. Она потеряла Айлу, потеряла Луиса, а теперь вот-вот потеряет своих детей… Одри чувствовала свое бессилие. Но музыка успокоила ее: она выпрямилась, решительно тряхнула головой, словно освобождаясь от тяжелых мыслей, потом глубоко вздохнула, обрубила якорь, который удерживал ее сознание в реальности, и позволила себе погрузиться в бесконечный мир мечтаний.

[6]

Одри одиноко стояла на палубе, пока корабль выходил из гавани в открытое море. На горизонте виднелась только серая дымка, словно они плыли на край света. Ее мысли снова вернулись к Луису и той несчастной жизни, которую она выбрала. В ту же секунду Одри почувствовала себя беспомощной, ненужной, и вдруг по-новому увидела исчезающее вдалеке побережье Аргентины. Херлингем показался ей крошечным и незначительным — маленькой лужицей по сравнению с огромным морем. «Луис был прав, — подумала Одри с замиранием сердца, — я действительно боялась мечтать». Из-за этого страха она вышла замуж за Сесила и позволила Луису уйти. Если бы только можно было смотреть на все его глазами и видеть мир таким, каким он был на самом деле — необъятное пространство бесконечных возможностей. В окружении незнакомцев направляясь в чужую страну, она вдруг нашла в себе смелость представить, какой была бы ее жизнь, если бы она вышла замуж за Луиса. Они могли бы уехать куда угодно! Могли бы быть счастливы… Никогда прежде Одри не была столь уверена в силе, которую таят в себе желания. Она почувствовала, как ее душа наполняется всепобеждающим чувством свободы. Почему она не понимала этого раньше?

[7]

Луис играл на фортепиано. Легкая мелодия, созвучная с наступающим временем года, лилась из распахнутого окна. Одри вздохнула и вошла в комнату. Он продолжал играть. Она встала возле инструмента, облокотившись о его полированный бок, и смотрела, как бледные пальцы Луиса танцуют по клавишам. Она чувствовала его запах, снова пробудивший в ней тоску и желание. Все было так, словно он никуда не уезжал, словно не было того мучительного разговора в церкви после похорон Айлы. Словно она вышла замуж за Луиса, а не за Сесила, и это был их общий дом. Все казалось настолько естественным, словно по-другому и быть не могло.

— Ты удивляешься, почему я не сержусь? — тихо сказал он, затем обернулся и взглянул на нее с любопытством.

— И почему ты не сердишься? — послушно спросила Одри.

Луис продолжал играть. Ему не требовалось полностью концентрироваться на том, чем были заняты его пальцы — те отлично справлялись со своим делом даже тогда, когда мысли хозяина были заняты чем-то другим.

— Разве я могу сердиться? Ты любишь меня. Я самый счастливый мужчина на свете!

Одри улыбнулась и опустила глаза.

— Но я вышла замуж за твоего брата.

— Ведь это я уехал.

— Я так скучала по тебе.

— Я тоже. Все эти годы мое сердце плакало кровью.

Она осторожно закрыла крышку фортепиано. Луис убрал пальцы. Одри вздрогнула, и ее лицо вновь стало серьезным.

— Мне до сих пор больно, Луис, — прошептала она.

Одри было неловко говорить о том, что причинило ей такую боль.

— Я знаю.

Он встал и притянул ее к себе. Она обняла его за талию и положила голову ему на плечо. От него исходило тепло, спокойствие и уверенность. Потом Одри почувствовала, как его пальцы вынимают шпильки из ее прически и волосы рассыпаются по плечам тяжелой волной. Луис сжал ее локоны в ладони, вдыхая их манящий запах, и потерся о них щекой, наслаждаясь ощущением шелковистой мягкости.

— О, Одри, — вздохнул он, — все эти двенадцать лет, каждую минуту, я жил ради этого момента. Я снова чувствую себя живым.

— Почему ты не дождался меня?

— Потому что я знал, что ничего не выйдет. Я не смог бы быть рядом с тобой, если бы ты не была моей.

__________________________________________

 Информация об авторе
 Купить книгу "Соната незабудки"